|
|
Автор:
Вадим Дубнов
Биографическая
справка |
06.11.2009 ВРАГ, КОТОРОГО БОЛЬШЕ НЕТ
Зураба Ногаидели принимали в Москве, будто бы памятуя о том, что еще, казалось бы, совсем недавно он бывал здесь не в качестве оппозиционера, а будучи полновесным премьер-министром, одним, кстати, из самых продолжительных в новейшей грузинской истории. Встречи с представителями грузинской, абхазской и осетинской диаспор можно было бы счесть обычным дежурным мероприятием. Но телемост Москва-Тбилиси прямиком из РИА "Новости", пресс-конференция там же, то есть уже в пресс-центре МИДА, и, наконец, апофеоз: встреч МИДе с заместителем его главы Григорием Карасиным – так ни одного грузина в Москве уже давно не принимали.
Визит, как говорит сам Ногаидели – исключительно его личная инициатива. Он его запросил – и уже через две недели визит состоялся. Надо отметить, что так быстро уже давно не оформляли грузинам даже визу.
Что-то случилось?
Проект "Связь с Кремлем"
В общем-то, с формальной точки зрения не случилось ровным счетом ничего. Переговорный процесс в Женеве не продвигается, и продвигаться ему некуда, потому что никто не представляет себе хотя бы вектор приблизительного передвижения, и даже старую формулу насчет того, что лучше вести переговоры, чем не вести их, женевский процесс ставит под желчное сомнение.
А Зураб Ногаидели едет в Москву, и его принимают так, будто он если и не привез дорожную карту, то, по крайней мере, знает тех, кто вместе с ним тайно привлечен к ее разработке. Но и о содержании ее спрашивать – форма моветона и несомненный риск для репутации: ну что, в самом деле, может сказать на эту тему один серьезный человек другому, когда их не снимают и не записывают?
Но Ногаидели приезжает и устраивает телемост с Тбилиси. Зачем?
Первое, естественное и совершенно правильное объяснение, которого не скрывает и сам Ногаидели: да, мы преследовали внутриполитические цели. Цель понятна, хоть и не вполне очевидна.
Внутриполитическая грузинская ниша под названием "Прямая связь с Кремлем", при всей своей обсуждаемости, практически пуста. Ее не разрабатывает власть, и очень робко заглядывает в нее оппозиция. По крайней мере, та ее часть, которая хоть чем-то может быть примечательной. Имя Бурджанадзе и без поездок в Москву слишком активно связывается с вражеской Россией, а Аласания явно не торопится опровергать расхожее мнение о своей неискушенности и всеми силами пытается не совершать движений, которые могут быть приняты за резкие.
А Ногаидели терять особенно и нечего. Он, за короткое время существования в оппозиции фактически сжег мосты с властью, и остался чужим для митинговых трибунов. Он, пожалуй, нашел сверхзадачу: быть единственным во всем. Он не самый сильный в оппозиции, но и не аутсайдер. У него нет особого рейтинга, но в силу разного рода непредвиденностей может тешить себя надеждой на то, что ресурс роста у этого рейтинга теоретически существует. Он ни с кем, но в любой момент он – пусть так же теоретически – может предложить себя в альянс тому же Аласании, если тот все-таки на что-то начнет решаться. Вопрос в том, что он сможет в нужный момент предложить, а для этого он может себе позволить – и в его положении даже обязан – делать то, что любой другой делать не рискнет. Хуже Ногаидели будет только в том случае, если его забудут вовсе. Все, что напоминает о его существовании, во вред пойти не может, и он звонит в Москву.
"Карасин больше молчал, чем говорил" – делится Ногаидели, и это исчерпывающее описание московской реакции. Они встретились: те, кому это не очень надо, но, может быть, будет иметь смысл. Так нынче звучит формула бессмысленной сенсации.
Два вопроса на уроке риторики
Сама тема примирения Грузии и России после прошлогоднего августа – род неизбывного, временами граничащего с надувательством, лукавства. Ну, о чем можно говорить – вообще, в принципе? Зачем это, казалось бы, Москве? Зачем это Грузии?
И что, собственно, такое – урегулирование конфликта? Устранение причин или минимизация последствий? Надо ждать, что президент России заявит, что год назад погорячился, был введен в заблуждение? Или президент Грузии, пусть даже не нынешний, пусть следующий, признает, что разрыв дипломатических отношений был несколько несоразмерным случившемуся шагом? О чем еще речь? Если, конечно, исходить из реальности, а не подсчета будущих голосов.
Ногаидели говорит о том, что с чего-то надо начинать. Он вроде бы обходит лукавую составляющую. Он ставит всего два вопроса: нужно договориться о том, чтобы больше не было войны и нужно сделать так, чтобы жители Зугдиди и жители Сухуми, а также жители Гори и жители Джавы перестали смотреть друг на друга как на заклятых и вечных врагов. Он говорит в этом месте ключевую фразу: кто с этим будет спорить?
В том-то и дело: никто. Точно так же, как никто бы не стал спорить с тем, что война хуже мира. Только над этим выбором Ногаидели и Карасин уже не властны, а когда звучит два супервопроса, будто бы в руках уже если не все, то, по крайней мере, какие-то ниточки, за которые просто надо договориться совместно потянуть.
А серьезные вопросы никто и не ставил. Скажем, все согласны, что неплохо бы восстановить железную дорогу Сухуми-Тбилиси. О том, что неплохо бы вернуться беженцам, не говорится – ведь весь эксклюзив Ногаидели в том, чтобы начинать переговоры без предварительных условий.
Без предварительных условий – тоже лукавство и вопрос терминов. В конце концов, на встрече с представителями абхазской и осетинских диаспор в Москве Ногаидели им прямо сказал, что целью всей внутренней и внешней политики Грузии должно быть восстановление территориальной целостности. В этом контексте звучит, получается, как конечная цель. Чем конечная цель отличается от предварительных условий?
Это все не важно. Задача выполнена, вопрос в степени политической, или, точнее, внутриполитической эффективности этого исполнения. Ногаидели, действительно, ничего не потерял. Те, кому положено, обвинил его в предательстве, другие, тоже как положено, мероприятия не заметили. А уж Москва, которая больше слушала, чем говорила, уж точно не проиграла. К этому и можно было бы свести итог демарша, если бы, как обычно в таких историях, не ускользнул главный вопрос. И спасибо Ногаидели с Карасиным хотя бы за то, что они невольно поучаствовали в его постановке: а, в самом деле, как быть дальше?
Услышать то, чего нет
На прямой вопрос о том, что на самом деле должно являться венцом урегулирования конфликта Ногаидели отвечает так, как и должен отвечать в его ситуации любой: будет видно, мы таких вопросов перед собой не ставим. И это, собственно, и суть, и казус. Сказать, что дипломатических отношений не будет никогда, или, по крайней мере, в обозримом историческом будущем, неполиткорректно. Говорить же о том, что их восстановление может в нынешней ситуации обсуждаться хоть в каком-то ракурсе равносильно заявлению об уходе из политики вообще.
И точно так же, говорить о том, что с Россией все разорвано навеки нельзя. Говорить сегодня том, что дружба может вернуться – значит, разозлить даже тех, кто в принципе против такой дружбы не выступает.
Проще всего, конечно, эту тему из политического обихода исключить, что большинство грузинских политиков и делает. А в России добрые интонации в отношении Грузии – повод для подозрений произносящего их в том, что он ходит на марши несогласных. То есть, ничего про Грузию не говорить – тоже вариант политически оптимальный.
Но и для Москвы, и для Тбилиси, даже при всем сказанном, вопрос с повестки дня если и снимается, то только в публичной плоскости. Так или иначе тема "Что дальше?" пронизывает незримый политический эфир.
Для Грузии это, может быть, не будет главной темой новых предвыборных кампаний. Что не делает ее второстепенной в силу ее глубокой психологичности. Русофобия в Грузию не проникла, как бы этого ни жаждали в Москве. Идея вестернизации страны консервативными массами не овладела. И ни один социологический опрос не в состоянии отделить реактивную обиду от искренней нелюбви, и на все это накладывается недовольство властью – за материи, ни к России, ни к прошлогодней войне прямого отношения не имеющие. Так и проявляется общественная реактивность: то, что не является столь же первичным, как безработица и безденежье, прорывается как повод для публичной злости, и власти припоминают все. "Мы хотим дружить с Россией" и "Не все у нас вас не любят, как Саакашвили" органично уживаются в одном общественном мозгу с произносимым параллельно и одновременно "Мы не простим вам эту войну!"
И не отвечать на этот вопрос можно сегодня, может быть, завтра. Но послезавтра из зала на предвыборной встрече очередного соискателя спросят, и про восстановление доверия залу будет уже неинтересно.
Это одно. Но есть и другое. Примерно то же, с чем приходится считаться и Москве. И заставляет Карасина слушать, не отвечая, то, что произносит грузинский посланец. Слушать не слова, а интонации. Обертона, которые обволакивают неясные тезисы – с тем, чтобы понять, что все-таки привело его в Москву, какие токи рождают эти построения, и, наконец, какие же формулы придумываются в Грузии теми, кто из амбициозного самоутверждения все-таки вторгается в эту запретную, но, черт его знает, может быть, завтра перспективную нишу?
Меньше государства – больше доверия
С войны прошел год, какой бы реальность в итоге ни получилась, она все равно реальность, из которой теперь и остается исходить. В этой реальности, помимо известных вещей с расположением российских военных баз за границей есть еще одна – прискорбная, несправедливая, но обычная: мир смирился.
К чему ни Россия, ни Грузия словно поначалу готовы и не были.
Речь не о том, что стало причиной войны, как она началась, и правдив ли доклад Тальявини. В отличие от всего перечисленного, реальность, воцарившаяся после войны, не становится объектом публичной полемики, и даже уверенное равнодушие, питаемое Кремлем к некоторым пунктам многострадального плана Медведева-Саркози, проистекает из понимания того факта, что историей стал уже и сам этот план.
Речь не об урегулировании. Интрига закручена куда более туго: угадать, каковой станет в итоге эта модель установившейся реальности и как к ней заранее приспособиться.
Поэтому разговоры о том, что нужны гарантии того, что завтра это не повторится, особенно когда эти разговоры ведутся в жанре телемостов, несколько досужи. Москве это не надо, Тбилиси тоже. А если кому-то из них это исходя из каких-то фантастически выглядящих сегодня построений потребуется завтра, никакие гарантии не помогут. Как не помогут они и в случае фатальной случайности – единственной гарантией может быть лишь полное разоружение. Сухуми это не нужно, это может заинтересовать Цхинвали, но и это опять же вопрос того, насколько его контролирует Москва.
Примерно то же самое с восстановлением доверия между людьми. Оно, как показывает практика, эффективнее всего восстанавливается тогда, когда от руководства этим процессом государства и власти максимально дистанцируются, предоставляя людям этим заниматься самостоятельно. Между Тбилиси и Цхинвали к 2004-му году уже фактически не было границ, зато было вполне себе крепкое доверие, достигнутое совместным рыночным трудом, не отягощенным политическими демаршами. Примерно то же наблюдалось и по обе стороны Ингури, через которую грузины и абхазы сравнительно спокойно передвигались по своим делам, и даже люди военные вполне друг другу доверяли коммерческие операции на той стороне, на которой контрагенты были своими.
Словом, пока ситуация раскалена, никто не сотворит доверия, особенно, как известно, с тех пор, как умер Махатма Ганди. И чем меньше этим будут озабочены власти, тем лучше. Но здесь есть и хорошая новость: даже усилия властей бессильны против времени, которое, пусть через пень-колоду, но все-таки лечит. И, поскольку главным в этом лечении является деполитизация отношений, этим людям обсуждать, как устроена целостность государства, бессмысленно. Спорить о том, под чьей юрисдикцией что находится – значит, заново инфицировать незажившую рану. Это и есть самая главная реальность. Но и здесь, при всей ее прискорбности и несправедливости, есть оптимистический момент: чем глубже уходит спор о недавней истории, тем меньше разделительных полос, и тем, в конце концов, ниже градус обсуждения такой вредоносной и опасной вещи, как государственная принадлежность. Обращаясь к тому же опыту Южной Осетии пятилетней давности, вспоминается главное: грузины и осетины, формально разделенные, жили в едином экономическом и человеческом измерении, представляя собой довольно тесно организованное сообщество – во всяком случае к Тбилиси, несмотря на все усилия своей власти, Цхинвали был куда ближе, чем к Москве.
Эносис по-кремлевски
Судя по всему, особого внимания на этом факторе не слишком пока заостряют внимание ни в Москве, ни в Тбилиси. Ни в Цхинвали, ни в Сухуми. Ни, естественно, в Брюсселе и в Вашингтоне. Во всех этих городах, как водится, ажитация носит куда боле суетно-политический характер. И в рамках этой ажитации, действительно, может показаться, что самое главное – это то, что сформулировано в вопросах Ногаидели.
И каждый решает свою проблему – как у каждого в прошлом августе была своя война. Исходя, прежде всего из того факта, что это задача не просто не первоочередная – о ней желательно особенно вообще не распространяться.
Россия ту задачу, которую она считала первоочередной, в значительной степени решила. И не благодаря каким-то титаническим дипломатическим усилиям, а просто в силу объективности законов циничной природы: мир ко всему привыкает. Сначала он привык к тому, что конфликты в замороженном состоянии могут пребывать десятилетиями, а когда выяснилось, что это не совсем и не всегда так, готов приспособиться к тому, что феномен Северного Кипра может рассчитывать если на универсальность, то на прецедентность точно.
Хотя, если говорить по формальной сути, то, что сделала Москва с Южной Осетией и Абхазией, ни в какие прецедентные рамки не ложится вообще – если считать актуальной ту часть истории, которая называется новейшей. По частям интрига в разное время в разных частях света происходила, но чтобы целиком – не припоминается. Армения фактически воевала в Карабахе, и сегодня Карабах – фактический регион Армении, но на формальное признание Карабаха Ереван не пошел. Конечно, Северный Кипр. Но там, как, кстати, и в Армении, есть этнический фактор, чего не скажешь о генетическом родстве абхазов и россиян. И, кроме того, не в качестве оправдания Анкары, а исключительно ради торжества исторической справедливости, следует отметить еще одно обстоятельство: турецкое вторжение на Кипр произошло под аккомпанемент "эносиса" – призыва греков-киприотов к объединению с Грецией, и этот эносис постепенно из области абстрактных идей перемещался в сферу актуальной политики. Что ни в коей мере не напоминает ничего из грузино-абхазско-осетино-российской интриги.
Не говоря уж о совсем банальных вещах вроде того, что в день появления на юго-осетинской территории российской армии Москва формально придерживалась уважения территориальной целостности Грузии, полагая таким образом, Южную Осетию проблемным, но, тем не менее, грузинским регионом.
Надо полагать, принимая тогдашнее решение, Москва меньше всего обременяла себя размышлениями на историко-юридические темы. Грузия, напротив, до конца полагала, что эти соображения Москву если не остановят, то, по крайней мере, в определенной степени свяжут руки, и вместе с Грузией этим иллюзиям в разной мере предавался и Запад. Однако, как выяснилось, в этом и состояло тактическое преимущество Кремля. Будь масштаб его свершений градусом пониже, можно было увещевать, убеждать, в общем, по-человечески, как это принято, общаться. Здесь оставалось только принять. Брезгливо поморщиться. Сказать: они не из наших, но что делать? И, председательствуя в Евросоюзе, невыполненный план выдавать за неуемный успех по предотвращению массового смертоубийства.
Это были тяжкие для Кремля дни. Ведь никто еще не знал до конца, вдруг Европа и в самом деле выдержит позу до конца, наладит поставки газа из Алжира, объявит бойкот. Хотя те, кто поциничнее и памятливее, кто знал 70-е, великие проекты типа "газ в обмен на трубы", все понимали, и просто призывали подождать. И оказались правы.
Эрзац-прощение
Словом, Москва имеет все основания считать себя прощенной. По крайней мере, в той степени, в которой миру с ней приходится иметь дело в привычном жанре "чтоб не было еще хуже", а о допуске в приличный круг речи все равно уже не идет. Но и здесь есть ряд ограничений.
Москва, добившись этого эрзац-прощения, вынуждена фиксировать то, что остается считать прибылью. То есть, другими словами, останавливаться. Ни вперед, ни назад. Из Ленингорского района не уходить, понимая, что истинного выполнения плана Медведева-Саркози никто не требует. Но при этом производить какие-то манипуляции, которые при всеобщем натянутом согласии можно было бы принять за жесты доброй воли. Они особенно хороши, когда ни к чему не обязывают. А чем они обязывают меньше, тем больше доброй воли можно демонстрировать. Особенно, когда в Москву едет конструктивный оппозиционер. Примерно то же можно явить по каналам, так сказать, православной церкви. Еще есть спорт.
Грузинская власть себе никакой доброй воли позволить не может. Ее маневр в этом отношении куда более узок. Она теперь будет вынуждена наблюдать за тем, как в этой нише осваивается оппозиция, и это интонация может быть довольно небезопасна. Ладно бы, эту тему разрабатывали, скажем, лейбористы, не слишком отягощающие себя верностью принципам. Что делать либералам, и до того ставившим себя в условия чудовищных искушений улыбнуться собирающемуся не для них люмпену?
И здесь надо снова прислушаться к вопросам, ради которых оппозиция приехала в Москву мириться. Это отличный эксперимент на тему того, что могут теперь обсуждать Москва и Тбилиси, что будет отвечать грузинская оппозиция избирателям, и только одного ответа здесь нет: а что именно этот избиратель будет спрашивать?
Ведь будущее теперь примерно понятно, причем на десятилетия вперед. Кто бы ни пришел в Грузии к власти, он может говорить любые слова о любви к российскому народу, но он не позволит себе даже намекнуть на возможность восстановления отношений. А российский народ не нуждается даже в том, чтобы ему напоминали об исторической любви к грузинам.
И вырисовывается такой вот худой мир со всеми гарантиями невозобновления войны. Со временем абхазы перестанут видеть в грузине врага. Просто потому, что пройдет время, а если кто думает, что Абхазия намертво войдет в орбиту Кремля, пусть прислушается к риторике нынешних абхазских выборов. Там, кажется, уже и не скрывают, что вопрос о противоречии между независимостью и бытием российской окраины не ставится пока в открытую только по причине понятной политической суеты. Российский и грузинский бизнес, в том числе и государственный, будут находить те точки пересечения, где вопросы политических отношений не принципиальны, а их предостаточно, как показывает практика отношений Армении и Турции задолго до попыток их примирения. Может быть, когда-нибудь даже будут летать самолеты и ходить поезда.
В этом весь феномен того, как нынче делается история. Не осетины с ингушами, не армяне с азербайджанцами, даже не греки с турками – в основе этой вражды настоящая история. Грузия и Россия обречены на то, что бы жить в тех своих мирах, в которых нет Грузии у России, и нет России у Грузии. Просто формально. Как у настоящих врагов. Как в настоящей истории. Ее вообще зачастую делают люди, на исторический статус не тянущие. А ту, что делается ныне, творят и вовсе те, для кого история – это просто учебник, который ничего не стоит в любой момент переписать. Грузия – больше не враг. Ее просто нет. Самое печальное даже не в этом. А в том, что об этом никто не задумывается. И не задумается – просто потому, что снова привыкнут.
|
| |
|